чертёж: каждый раз, когда он смотрел на неё, он видел швы, которых она не помнила, и расчёты, которых не знала. Он ждал. Она допускала его в смотровую раз в неделю, раздевалась перед ним, как перед врачом, поворачивалась, поднимала руку, и он диктовал себе под нос латинские названия, а руки держал за спиной, потому что она не разрешала касаться. Он дрожал. Через месяц она стала приходить раз в десять дней, через два - раз в две недели; он осунулся и начал забывать на операциях инструменты. Она знала, что делает, и не жалела его: жалость вернула бы ему право жаловаться.
На третий месяц она сказала: «Можно».
Он касался её так, как касаются картин в музее после закрытия: с ужасом и благоговением. Он нашёл губами шов под грудью, который когда-то накладывал сам; шов она не помнила, а его губы помнили; он целовал каждый след и называл - сначала по-латыни, потом по-русски, потом шёпотом «прости». Она позволяла. Ниже он двинулся сам - по внутренней стороне бедра, где кожа была тоньше и горячее, - и она его не торопила. Она влажнела под его пальцами, а он смотрел на это, как смотрят на результат собственного расчёта, оказавшегося точнее, чем смел надеяться. Потом он заплакал - тихо, не останавливаясь. Она взяла его лицо в ладони, подняла и держала, пока он не посмотрел.
— Ты хорошо сделал, - сказала она.
Эти три слова стоили ему больше любой платы. Он кончил сразу и потом долго лежал, уткнувшись лбом ей в живот, как лежат те, кого наконец простили. После этого она не подпускала его два месяца. Он носил ей то, чего она не просила, и ждал, и подписал бы любую бумагу, не читая.
* * *
Охранник у ворот не умел говорить о том, чего хочет, и умел молчать так выразительно, что она прочла его по носкам ботинок. На третьей секунде он принимался их изучать, и она, научившаяся читать то, что мужчины делают, чтобы не смотреть, прочла: он боялся не её. Он боялся, что она окажется для него настоящей. Ему нужна была та, кого не бояться. Ему нужна была Инга.
Она красилась два часа, как раньше, - тональный на лицо, шею и кисти, ровными слоями, - но впервые с удовольствием. Надела очки, кардиган, юбку, которую носила в двадцать два, собрала волосы в хвост; рога спрятала под вязаной шапкой, натянутой до бровей. Копыта легли в туфли, как в футляры. В зеркале стояла Инга, усталая после работы, с красноватым от ветра лицом. Костюм сидел идеально: его сняли с её же руки.
Ночью она подошла к будке. Подтолкнула указательным пальцем очки и сказала Ингиным голосом, которым не пользовалась больше года:
— Извините, я, кажется, заблудилась.
Он поднял глаза и не опустил.
Она играла робость так, как играют на инструменте, который выучили в детстве: пальцы помнили, где какая струна. Позволила ему налить чай - «он с утра, но горячий», - не донести чашку, покраснеть, взять её за руку. Он раздевал её, боясь порвать. Под кардиганом было красное; он замер, и она сказала: «Загар». Он сделал вид, что поверил, потому что хотел поверить.
Она легла на узкую койку в будке, и он лёг к ней так бережно, как несут полную до краёв чашку. Он был тяжёлым и тёплым, и она обхватила его ногами, и двигалась навстречу, и учила его без слов - ладонью на его пояснице, дыханием у его уха - ускоряться и останавливаться, а он учился. Где-то посередине она заметила, что больше не играет: щёки горели
о прелести зрелых дам