под тональным по-настоящему, очки съехали, и поправить их было стыдно. Он ни о чём не спрашивал и ничего в ней не хотел поправить. Это было самое нежное, что с ней делали за этот год. Дыхание сбилось у него на плече - тихо, на два вдоха, - и на секунду, только на секунду, она забыла, что она не Инга.
К утру она вернулась в дом. В ванной она сняла шапку, и рога вышли на свободу; очки оставила. Из зеркала на неё смотрела красная рогатая женщина в очках в минус семь, и обе долго не могли решить, кто из них костюм.
Глава 5
Список Хозяин оставил на её туалетном столике: без записки, листом, сложенным вдвое. Шесть пунктов, и напротив каждого - женские имена. Саломея, Кармилла, Клеопатра. Изабелла. Бекки Шарп, Миледи, маркиза де Мертей. Манон, Грушенька, Скарлетт. Настасья Филипповна, Гедда, Эмма. Нана. Хозяин называл их коллегами.
Она читала список ночью, при одной свече, и находила в нём то, что уже умела, и то, чему только предстояло научиться. У этих женщин не было ни копыт, ни рогов, ни лазера, ни красной кожи. Они обходились. Внизу, под всеми именами, стояла карандашная пометка: «Финалы не повторять». Умирать было не обязательно.
* * *
Прокурор пришёл в приёмную сам, без вызова, и сел напротив стола секретаря. Всю жизнь он ловил на нарушениях других и ни разу не спросил себя, что хотел бы нарушить сам. Он положил на стол папку и сказал, глядя поверх её рук:
— Здесь материалы по делу вашего начальника. Они могут остаться в сейфе. Это зависит от вас.
Она знала этот жанр. Ингалит заговорила о чести. Она говорила тихо, Ингиным голосом, никого не обвиняя: что принадлежит не себе и потому не может продать то, чего у неё нет; что ей жаль его, потому что он хороший человек и поступает не так, как хотел бы поступить; что она будет за него молиться. Первое было чистой правдой: договор висел в кабинете, в чёрной раме. Слово «молиться» вышло у неё так, что прозвучало как ласка.
— Я не продаюсь, - сказала она. - И не потому, что дорого.
Он побелел. Он пришёл торговаться, а она отказала ему в праве быть покупателем. Через неделю он принёс вторую папку - пустую.
— Здесь ничего нет, - сказал он. - Я всё убрал. Вы можете не... - Он не договорил. Он стоял в приёмной, как школьник у доски, и не уходил.
Она не легла с ним ни разу. Раз в десять дней она отдавала ему свой ничей час: он садился на низкую скамью, ставил её копыто себе на колено, подтачивал пилкой, снимал с краёв лишнее и полировал замшей до глянца, медленно, ничего не пропуская. Выше щиколотки она его не пускала. Он и не просил. Её добродетель стала для него пыткой, и он не хотел, чтобы пытка кончалась.
* * *
Инга была первой маской и лучшей, но не единственной. Только к охраннику она её больше не надевала: второй раз пришлось бы играть. Ингалит хватало одного - узнать, о ком мужчина мечтает, - чтобы выдать ему именно её, со всеми паузами, ресницами и невинностью. Банкиру, тосковавшему по настоящей даме, она стала дамой: перчатки, стальной хребет, умение молчать за ужином так, чтобы молчание пересчитывало гостей. Вдовцу-профессору - ученицей, молодому дипломату - слушательницей. Под каждой маской она оставалась красной.
Друга Хозяина она держала на качелях. За ужином, при гостях, она издевалась над ним с таким удовольствием, что его собственные приятели отводили глаза: передразнивала его походку, поправляла, когда он
Пётр Кирилович - снохач