путал даты, называла «наш медведь». Он краснел до корней седых волос; ему было больно, и он ждал ночи.
Ночью она приходила в его комнату, опускалась на колени и целовала его ботинки - «сапоги», говорил он потом, вспоминая, - и плакала настоящими слезами, потому что умела и это. Потом поднимала глаза и расстёгивала на нём брюки: он стоял над ней, тяжёлый, седой, с дрожащим подбородком, а она брала его в рот, плача, так что слёзы капали ему на бёдра, и держала языком так, как когда-то училась держать виноградину: не раздавив. Он просил прощения, не помня, за что. Утром она была холодной, как стекло.
К четвергу он забывал, что прощал, и помнил только, что был счастлив. Против этого пункта в списке Хозяин приписал на полях: «Как рулетка».
* * *
Банкир платил так, как платит человек, привыкший, что цена - ответ на любой вопрос. Колье, квартира на набережной, ложа в опере, поездка в Венецию, в которую она не поехала. Она принимала всё с равнодушием хорошо воспитанной кошки и отправляла Хозяину; тот продавал, вкладывал, распределял, и банкир, не замечая, оплачивал стройки, о которых не знал. Нана разорила бы его за три месяца. Ингалит не торопилась: за год он стал не тем, кем был, а она не полюбила его ни дня.
В ноябре, за ужином у Хозяина, он положил на скатерть конверт - между солью и серебром, при всех.
— Здесь всё, что у меня осталось, - сказал он. - Уйдите от него. Идите ко мне.
За столом стало так тихо, что было слышно камин. Хозяин не пошевелился и не посмотрел на неё: он смотрел на конверт, как на показатель, вышедший за график.
Ингалит взяла конверт, взвесила на ладони. Он был тяжёлым. И бросила в огонь.
Бумага вспыхнула разом: купюры, векселя, дарственная. В комнате запахло гарью. Никто не двинулся. Банкир смотрел, как горит последнее, что у него было, и ему не пришло в голову броситься вынимать: человек, на которого она смотрит, не смотрит на деньги.
— Теперь вы можете меня проводить, - сказала она.
Хозяин поставил стакан на скатерть. Можно.
Она ушла с банкиром. В его опустевшей квартире она была нежна, как не была ни с кем: без качелей и без масок. У него не получилось - ни в первый раз, ни во второй; он отвернулся к стене и сказал, что так ему и надо. Она не спорила. Она легла за ним, прижалась горячим животом к его спине и дышала ему в затылок, пока он не перестал перечислять свои потери вслух. Потом получилось. Он засмеялся - коротко, удивлённо, как смеются, найдя в кармане забытые деньги. Было ли это приёмом, она так и не решила. Это было то, что она могла дать человеку, которому нечего больше было брать.
Утром он проснулся один. На подушке лежал тёмно-русый волос. Днём он пришёл к Хозяину и подписал всё, что тот принёс.
* * *
Мужчин становилось больше. Виртуоз узнал о тренере, тренер - о поваре, повар - о друге, друг - о виртуозе: она не скрывала ничего, она подавала им правду порциями, с интервалами, как лекарство. Двое подрались в саду, неловко, как люди, которых давно никто не бил; она смотрела из окна с чашкой чая. Потом каждый получил записку: «Спасибо, что заступился». Каждый решил, что - только ему.
Друга Хозяина она отрезала от жены. Никто её об этом не просил: ей хотелось узнать, сколько веса держит инструмент, который в неё вложили. Сначала запиской, поданной в неурочный час, потом ужином, на котором села рядом с
Летний день