женой и говорила с ней так тепло, что та перестала бояться и начала жалеть; а потом шепнула ей на ухо то, что знала. Жена уехала. Старые друзья перестали звонить: в их телефонах Ингалит значилась как «беда». К зиме он остался с ней так, как остаётся человек на острове, с которого убрали мост.
Она не спала с каждым. Двое из них за весь этот год не получили ни разу: они ждали, и ожидание держало крепче любой близости. Она владела каждым. Одну встречу из графика она отменила сама - позвонила и сказала, что не придёт. Объяснять было нечего: ей не хотелось. Хозяин узнал об этом вечером и ничего не сказал. Стакан в тот вечер стоял нетронутым.
К зиме тех, кто не ушёл, стало тринадцать. Они пытались: уезжали на неделю, на две, в другие города, к жёнам и невестам, и возвращались с лицом человека, который пробовал бросить курить и забыл зачем.
Хозяин листал её недельный график - в графике личного секретаря против каждого дня стояли инициалы - и остановился на последней странице.
— Тринадцать, - сказал он. Не спросил: подтвердил.
Он поднял глаза от графика. Она начала счёт - на переносицу, раз, два, три - и где-то на пяти поняла, что он просто ждёт, когда она кончит считать. Она кончила. Он перевернул страницу.
Она не спросила, зачем ему тринадцать. Тело спросило первым: между лопаток прошёл холодок, тот же, что приходил перед первой иглой.
Глава 6
Подвал в доме всегда был заперт.
Ключ от него Хозяин носил на одной связке с латунным ключиком, которым когда-то заводил её ноги, и связка весь год звякала у него в кармане. Ингалит не спрашивала. От вопросов, которые могли ему не понравиться, у неё сводило желудок, и она давно перестала их задавать. По ночам под полом что-то стучало, и она думала - трубы.
— Сегодня, - сказал Хозяин в новолуние, за завтраком, не поднимая глаз от газеты. - Тебя сделал я. Признавать тебя будут они.
Она не спросила, кто «они». Голос разума молчал. Он, всегда успевавший сказать «подожди», лёг спать накануне вечером, и она не стала его будить.
Лестница вниз была каменной, и копыта звенели на ней иначе, чем на паркете: каждая ступень отдавалась в голень глухо и ясно. Хозяин открыл дверь. За ней был храм.
Чёрные свечи горели в нишах, на выступах, на железных стойках; воск оплывал и заливал пол тягучими струями, застывавшими на ходу чёрными языками. Воздух был густым от ладана, смешанного с мускусом и железом. Копыта оставляли в воске раздвоенные следы.
По стенам шла роспись. Козлоногие плясуны, женщины с распущенными волосами и змеями в руках, процессия людей в рогатых масках, идущая к фигуре, которой не показали, - все они смотрели в одну сторону, туда, где лежала плита. Фигуры были в рост, в охре и копоти, и при дрожании свечей они пускались в пляс: плечо вздрагивало, рука поднималась, рогатая голова поворачивалась. Нарисованная женщина со змеёй перевела взгляд с плиты на Ингалит - тот самый сдвиг на два пальца, только теперь его делали для неё. За росписью что-то тихо гудело; она сочла это дыханием стен.
В центре, на возвышении, лежала плита, длинная и узкая, с выемкой в изголовье, чёрная и холодная, как положено камню. Выемка была по мерке её рогов. Хозяин снял эту мерку, когда рогов у неё ещё не было. Подвоха Ингалит не искала: человек, весь прошлый год проверявший на собственных костях, что невозможное делается, не ищет подвоха в алтаре.
Тринадцать человек стояли кругом: чёрные плащи, капюшоны откинуты на плечи, лиц они не
Зоофилия для начинающих