прятали. Она знала каждого - телом, по запаху, по тому, как он дышит, когда ему разрешено, - и никогда не видела их всех вместе. Шофёр, хирург, охранник, тренер по йоге, нотариус, повар, виртуоз, грузный друг Хозяина; человек, который и здесь держал под мышкой портфель; банкир в чужом, не по росту, плаще; прокурор, смотревший на её копыта; и ещё двое, чьи профессии не имели значения. Двое из тринадцати за весь год не получили ни разу и стояли бледнее остальных. Тринадцать мужчин, каждый из которых знал, что остальные двенадцать знают. Они боялись - не её, а того, что собирались сделать.
Хозяина среди них не было. Она поискала его глазами, не нашла и не удивилась.
Хор начался без команды. Тринадцать голосов пошли вниз, на нижние ноты, и в подвале появился звук, у которого не было источника: он поднимался из пола, шёл по колоннам, собирался под сводом. Это был речитатив - одна и та же фраза, ровная, как шаг, с гортанными проглатываниями на концах слов; каждый раз она возвращалась на полтона ниже, и звук погружался. Слов она не понимала. Кожа на спине собралась, как от сквозняка. Свечи вздрогнули, и фигуры на стенах повели плечами.
Сначала звук добрался до копыт: пол пел под ними, и дрожь пошла вверх по костям, по голеням, по бёдрам. Потом до рогов: вросшие в череп, они приняли звук, как камертон, и голова наполнилась гулом, в котором растворилась мысль.
Нотариус поставил на плиту у изножья чашу - тёмную, тяжёлую, без украшений. Звук был тот же, тихий, что у стакана на скатерти. Под рёбрами стало пусто и легко.
Она легла. Плита была холодной и гладкой, голова встала в выемку, рога ушли в неё, как в ножны, и впервые за много месяцев она лежала, не держа ничего: ни осанки, ни равновесия, ни взгляда. Над ней были своды, по ним шли отблески, и своды дышали. На стенах плясали фигуры: пламя дрожало, козлоногие приседали и вскидывали руки, женщины со змеями раскачивались в такт хору. Хор не прекращался. Звук шёл по плите, как ток по проводу, и входил в неё сквозь лопатки.
Он вошёл из дальнего конца храма, оттуда, где фрески кончались и начиналась темнота.
Он был высок. Чёрный плащ до пола, и над плащом - голова козла: чёрная кожа, жёсткая шерсть, прорези глаз без блеска и рога, длинные, закрученные назад и вверх, как её собственные, только больше. Хор оборвался на полуслове и тут же возобновился - тише, глубже, как возобновляется дыхание у человека, увидевшего то, чего ждал. Он шёл не так, как ходят люди: с пристукиванием, как идёт по камню обувь с подковами, и каждый шаг отдавался в плите, и в её рогах, и в зубах.
Она знала, кто это. Она знала бы его из тысячи. Кисти были его, крупные, - но когда он остановился у изножья плиты и положил ладони ей на щиколотки, они оказались ледяными. Хозяйские руки всегда были тёплыми. Она отметила это с тем облегчением, с каким отмечают, что документ подлинный: значит, не он. Ладони пошли вверх и у колена не остановились.
Он взял её за подбородок двумя пальцами и повернул её лицо к себе. Этот жест она узнала бы с закрытыми глазами. Жест был его. Холод был не его. Из двух свидетельств Ингалит выбрала то, которое нравилось ей больше.
Он надавил ладонью ей на грудину - на выдохе, - и воздух вышел из неё сам, как из надавленной подушки; он надавил ещё раз, и бёдра раскрылись сами. Он взял её без
Лагерь Часть 2