подготовки и без разрешения, как берут то, что принадлежит. Он был холодным. Он был больше, чем бывают люди, - шире и тяжелее, так, что тело не приняло, а уступило, - и боль пришла первой, острая, как ожог льдом, и ушла, оставив после себя ощущение, что внутри у неё больше места, чем она думала, и что место это нужно ему. Он не дышал; она слышала только хор, и свой хрип, и камень. В нём не было пульса: тот, кто был в ней, ни на что не отзывался, как не отзывается скала, и она сочла это знаком происхождения.
— Господин, - сказала она. Слово из договора, подписанного кровью.
Он двигался в ней ровно, нечеловечески ровно, без сбоев и без нежности, и каждый его толчок был решением. Она не помнила, как руки оказались у него на рогах. Хор шёл по кругу, на полтона ниже; фигуры на стенах плясали; нарисованная женщина со змеёй смотрела вниз, и ей показалось, что она улыбается. Её накрыло так, как не накрывало ни от рук, ни от взгляда: от чего-то, что не было ни тем, ни другим и было больше обоих; накрыло и не отпустило, а повело дальше, вниз, в тёмную тёплую воду, где не было ни имени, ни костей.
Когда она вернулась, его уже не было. Он ушёл так, как пришёл, - с пристукиванием, в темноту за росписью, - и где-то далеко стукнула дверь. Она приняла это за гром.
Тринадцать подходили по очереди. Хор не прерывался: пока один был с ней, остальные двенадцать пели, и звук входил в неё вместе с каждым, кто подходил.
Первым был хирург. Он положил ладони ей на бёдра - те самые ладони, что знали каждую её кость изнутри, - и шептал латинские названия мышц, к которым прикасался, как шепчут имена святых. Пальцы у него тряслись. Ей пришлось взять его руки в свои и показать, куда и как. Он слушался так, как слушаются бога: не понимая зачем и не сомневаясь, что надо.
Вторым был охранник. Он не опускал глаз ни на секунду и искал в её лице то, что нашёл тогда ночью в будке: очки, хвост, усталую девушку, которая заблудилась. Не нашёл. Она поняла это по его дыханию и поняла ещё, что Инги ему больше не дать - ни сегодня, ни потом.
— Извините, - сказала она Ингиным голосом, неизвестно за что.
Слово выскочило само - то самое, от которого её отучали. Охранник кивнул. Больше он ничего не искал.
Остальным она говорила без слов, каждому на его языке: одному ладонь на рёбра, другому два пальца под подбородок, третьему только взгляд. Ни один не смотрел в потолок, в сторону, на собственную ладонь. Свет никто не гасил.
Они были теми, кем она их видела. Так бывает с людьми, на которых смотрят достаточно уверенно: хирург перестал дрожать на втором прикосновении, нотариус выпрямился. Один из тех двоих, что ждали весь год, получил сразу всё и держался за неё так, как держатся за борт. Другим был прокурор. Он опустился на колени у изножья и поцеловал левое копыто, сбоку, и она почувствовала поцелуй в мизинце, которого не было. Больше он ничего не взял. Его пытка не кончилась и здесь; он этого и хотел.
Дальше она перестала считать. Кто-то начал на выдохе, как сам учил других, и на третьем вдохе сбился со счёта. Кто-то обращался с ней, как с дорогим продуктом, бережно и жадно одновременно. Грузный друг Хозяина, привыкший, что женщины подходят сами, подошёл сам, тяжело, и у него дрожал подбородок. Кто-то
Евгения Евгеньевна - интеллигентная сучка