был так молод, что у него стучали зубы; кто-то так стар, что молился вслух, и она не стала его останавливать; кто-то смеялся тихо и счастливо, как смеются во сне. И всё, что было ею - плита под лопатками, воск, пахнущий железом, хор, гудевший в рогах, чужие руки и дыхания, сменявшие друг друга, как приливы, тринадцать разных голодов, которые она кормила по очереди и которые кормили её, - оплывало, как воск вокруг, густыми тягучими струями, и тянулось, и застывало на ходу, и тянулось дальше.
Последним, как и положено мастеру, был виртуоз. Над ней оказалось его лицо, на котором не было ни усмешки верха, ни дежурного галстука: только поднятый и не опускающийся взгляд. На этот раз ничего не нужно было скрывать, и дрожало всё, не одно колено.
Хор кончился ровно там, где должен был кончиться.
Козла привели в конце. Вели двое - повар и шофёр, - и он шёл сам, не упираясь, как идут на привычное место: большой, чёрный, с длинными рогами, закрученными назад, и пах так, что мускус перебил ладан. В старых книгах козёл был одним из лиц Дьявола. Козёл в подвале этого не знал. Он был настоящим.
Виртуоз отошёл от плиты, запахнул плащ и связал ему ноги одним движением, не глядя. Узел вышел идеальным. Это он умел.
Козла уложили у подножия плиты, и Ингалит села и посмотрела на него. У него были жёлтые глаза с горизонтальными зрачками, и смотрели они прямо. Это были единственные глаза в подвале, у которых не было никакого мнения о ней. Рога к рогам, красное против чёрного: в этом взгляде не было ни желания, ни страха - одно внимание, ровное и тёплое. Это был самый честный взгляд за всю ночь.
Дьявол вернулся, когда козла уложили. Он вложил ей в правую ладонь нож - рукоятью вперёд, так, как когда-то подавал перо, - а в левую чашу. Жест был знакомый, и она не стала проверять, чей он. Нож был простой, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей; резал он честно.
Где-то на самом дне Голос разума шевельнулся - Он живой - и повернулся на другой бок.
Ингалит зажмурилась - так, как жмурятся дети перед уколом, не до конца, оставив щёлку, - и в этом движении Инга была жива. Рука дрогнула на замахе, к горлу подступила тошнота. Нож вошёл мягче, чем она думала: как в тугую ткань, которая неожиданно кончилась. Горячее ударило ей в руки, в колени, на пол. Она подставила чашу под струю; дальше руки сами знали, что делать. Козёл не закричал. Колени его подогнулись, и он лёг на бок, как укладываются спать, и жёлтый глаз остался открытым и смотрел на неё, пока в нём не кончилось внимание.
Чаша была тёплой. Она поднесла её к лицу - раздвоенный язык вышел сам, и два кончика коснулись края - и выпила.
Вкус железа. Тот самый, что не уходил у неё изо рта в ту неделю, когда она решалась; тот, что стоял в ней на сеансах пигмента; тот, что она слизывала с пальца на подписи. Теперь его было много, и она поняла, что все эти месяцы он был не последствием страха, а авансом.
В подвале было так тихо, что слышалось, как капает воск. Потом за росписью загудело громче, и пламя - все свечи разом, во всех нишах, на всех стойках - наклонилось к ней. Как лица в зале. Как подсолнухи. Ветра в подвале не было.
Пламя было задумано. Колени - нет. Тринадцать человек опустились на пол одновременно, без команды, и нотариус забыл закрыть рот. Дьявол,
изнасилование