стоявший за плитой, чуть повернул козлиную голову: в этом повороте было что-то слишком человеческое.
С чашей у губ, с кровью на подбородке, она впервые назвала себя так - про себя, как называют вслух, чтобы услышать собственный голос: дьяволица соблазна. Звучало как строчка из афиши. Она не засмеялась. Тело не засмеялось тоже. Она знала - так, как знают собственное имя, - что в ней теперь есть сила. Не красота и не желанность, в этом ей давно не приходилось сомневаться: сила, перед которой не устоят. Откуда она взялась, Ингалит не спрашивала.
* * *
Мастерица всё это время сидела в нише со своим чемоданом флаконов, как сидят в приёмной, и ждала, когда закончится то, что её не касается. Теперь она встала.
— Наверх, - сказала она. - При свечах я не работаю. Чёрное на красном любит свет.
Тринадцать мужчин потянулись к двери по одному, и никто не оглянулся: они уходили так, как уходят из церкви после причастия, - тихо, с лицами, на которых ещё ничего не успело написаться. В дверях каждый обходил плиту на полшага шире, чем следовало.
Наверху было утро. Процедурная, где год назад ставили красное, была белой, с окнами на восток и бестеневой лампой над столом: в этом свете не оставалось ничего таинственного. В окно было видно, как двое рабочих несут через задний двор фанерный щит - нижнюю половину козлоногого плясуна, в охре и копоти.
Храм Хозяин строил так же, как строил её: по плану, втайне, по частям. Схему вычитал в старых книгах - от «Молота ведьм» до протоколов давних процессов, где чёрная месса была зеркалом церковной службы, а вино заменяли кровью, - и переложил на то, что умел: на сцену. Театральные мастера, которым платили вдвое за молчание, за шесть недель сделали из гипса, фанеры и пластика то, что на вид стояло там шестьсот лет; плиту загримировали под гранит. Вот что стучало по ночам под полом.
Ингалит это не мешало. Она легла под лампу на стол. Тайна не ушла вместе со свечами: она лежала внутри.
Знаки нарисовал Хозяин, от руки, на кальке, вместе с хирургом: два месяца они сидели над ними вечерами, и хирург то и дело вставал и показывал на себе, где проходят мышечные волокна. Линия ложилась по ходу волокна. Ломаные линии, круги, ходы, похожие на следы насекомых. Она не могла прочесть ни одного и узнавала каждый, как узнают в чужом языке слово из своего. Они шли по позвоночнику, огибали рёбра, спускались по бёдрам до самых копыт.
— Не дёргаться, - сказала мастерица, не глядя на Ингалит, и включила машинку.
Боль на этот раз не потребовала пустоты. Тело знало дорогу и не спорило: игла входила в красное, и боль сразу была чем-то ещё, и они шли вместе, как два голоса одной песни. Знак за знаком что-то вставало на место - с тем плотным глухим звуком, с каким в кость встаёт хорошо подогнанный штифт.
Хозяин пришёл в процедурную в обычном тёмном костюме, сел в кресло в ногах стола, достал из кармана книгу и раскрыл её где-то посередине, как на пигменте. Руки у него были тёплыми; она заметила это и не подумала ничего. Это был Бабель. По шелесту страниц она по-прежнему угадывала, длинную ли главу он читает.
Утро шло, свет в окнах менялся с серого на белый, лампа над столом ровно гудела. К полудню у Ингалит появилось ощущение, что в доме, где она жила, открылась ещё одна комната, и в ней кто-то есть. Была ли это сила или усталость, она не различала.
Всё равно когда-то начинать надо