в начале второго, вытерла руки, собрала флаконы. В дверях она задержалась, посмотрела на Ингалит и перекрестилась - быстро, украдкой, как крестятся, не веря, - и вышла. Она сама красила эту кожу в красное и сама набила на неё чёрное; она знала, из чего делаются оба цвета. Это не помогло.
С этой ночи в Ингалит было то, чего не умел поставить ни один хирург: уверенность. Она не думала о ней, как не думают о позвоночнике, но уверенность шла перед ней, как запах. Прежде мужчины чувствовали Ингу раньше, чем замечали, - как хлеб на лестнице. Теперь они чувствовали Ингалит раньше, чем видели, и это был уже не хлеб, а вера: слепая, жаркая, не требующая подтверждений. Люди, не знавшие про гипс и фанеру, ощущали её кожей. Люди, знавшие, ощущали тоже, и колени у них подгибались не перед фанерой.
Вдоль стены процедурной висело зеркало во весь рост - теперь его не завешивали. Ингалит встала перед ним в свете бестеневой лампы, где не было места чудесам, и вдохнула.
Знаки на рёбрах разошлись на вдохе, как корни, ищущие воду, и сошлись на выдохе. Она подняла руку - цепочка знаков от запястья к ключице побежала вверх. Повернула плечи - спираль на лопатке свернулась, как ёж. Шагнула - круги на бёдрах повернулись один навстречу другому. Остановилась - и они не остановились: шли ещё секунду после неё. Что бы она ни делала, знаки отзывались так, как отзывается живое: чуть раньше движения и чуть позже.
Хозяин смотрел на неё из кресла, как смотрит режиссёр на актрису, которая вышла на поклон и осталась в роли.
— Они живые, - сказала Ингалит.
— Это мышцы, - сказал он. - Рисунок ложится по ходу волокон. Хирург консультировал.
— Конечно, - сказала она.
Знак на её рёбрах дрогнул и повернулся, как зверь во сне.
Глава 7
Во второй раз Инга умерла в среду, в одиннадцать сорок, в кабинете с табличкой «Нотариус».
Нотариус прочёл ей текст заявления вслух ровным глухим голосом, каким в подвале вёл речитатив, - и Ингалит, которая в ту ночь слышала древность, на этот раз услышала только то, что было написано: имя, причина, подпись. Голос был ей знаком и до подвала; откуда, она вспомнить не смогла. Причиной значилось «по желанию заявителя». Бумаги в загс нотариус отвёз сам: дела Хозяина он вёл давно и целиком. Сменить имя оказалось проще, чем кость: заявление, две справки, пошлина, три недели. Фамилию оставили прежней: Хозяин считал, что фамилия - единственное в паспорте, что никто никогда не читает.
Старый паспорт нотариус отрезал по уголку ножницами - аккуратно, под сорок пять градусов, как режут то, что отслужило, - и положил на стол. Хозяин забрал его и спрятал в ящик, где лежали ланцет и камера. Ящик заполнялся.
В новом паспорте была фотография: женщина в шляпе, в очках, с сильным загаром. Перед фотографом пришлось сослаться на убеждения; возразить ему было нечего. Хозяин разглядывал снимок долго. «Хорошая работа», - сказал он, и Ингалит не поняла, про кого: про фотографа, про себя или про женщину в очках, которая смотрела из паспорта так, как Инга смотрела из зеркала, - из окна уходящего поезда.
В Ингин день рождения позвонила мать. Номер был старый, Ингин; Ингалит его не выбросила, сама не зная зачем. Мать спросила, жива ли она. Ингалит ответила Ингиным голосом: жива, работает, всё хорошо. Мать сказала: «Ну и слава богу» - и заговорила о давлении. Ингалит слушала двадцать минут. Положив трубку, она подтолкнула пальцем очки, которых на ней не было.
Числилась она личным секретарём своего Хозяина. Должность была настоящей:
Однолюб - 2.