не находил в этом ничего странного. Набожнее её во всём городе была разве что Тамара Ивановна, а Галину Петровну, строгую, в тёмном платке, с вечно поджатыми губами, батюшка исповедовал дольше всех просто потому, что грехов у неё, как шутили старухи у свечного ящика, отродясь не было — приходилось, бедной, выдумывать.
В ту субботу, через неделю после того, как Павел Сомов мял кепку у правого придела, а сам он долго молчал и всё-таки отпустил ему грехи, отец Андрей служил всенощную так, как не служил, кажется, никогда. Возглашал, кадил, читал, помазывал лбы елеем — и всё время видел её краем глаза. Она стояла на обычном месте, слева, у Казанской, не присаживаясь даже на кафизмах, прямая, полная, с опущенными ресницами, со спокойным лицом. Это спокойствие, которое раньше казалось ему самым дорогим, что в ней есть, теперь пугало сильнее, чем когда-то первый в жизни покойник. Когда он помазывал ей лоб, рука дрогнула, и масло потекло на бровь. Она не вытерла, только подняла глаза, коротко, на одно мгновение. В этом мгновении было всё, что было между ними, и ещё что-то новое, чего он раньше не замечал или не хотел замечать.
Тамара Ивановна, как всегда, ушла первой, сразу после «Слава в вышних», мелко крестясь на ходу, кивая направо и налево. Жила она через площадь, в угловом доме с геранью на окнах; у неё давление, кот, сериал, все это знали и все её отпускали. Потом потянулись остальные — Люда из сберкассы, две бабки с Заречной, молодая пара с коляской, ходившая сюда третью неделю и ещё не знавшая, где ставить свечи за упокой, а где за здравие. К девяти в храме не осталось никого, кроме очереди на исповедь из трёх человек. Галина Петровна, как всегда, встала последней.
Он исповедовал старика Еремеева, который каялся, что ругает телевизор, потом его соседку, которая каялась, что ругает Еремеева. Слушал вполуха, кивал, накрывал их головы епитрахилью и думал, что через несколько минут она подойдёт к аналою и скажет те же слова, что Марина с Павлом, только без дрожи, буднично, как каждую субботу, — а он впервые услышит, что это ложь. Она подошла, сложила руки на животе, опустила голову и сказала негромко, но так, чтобы слышал Михалыч на крыльце, если вдруг прислушается:
— Батюшка, мне бы исповедаться. Подольше, если можно. Тяжело мне что-то.
— Пройдите в ризницу, Галина Петровна, — ответил он так же громко и ровно, как отвечал одиннадцать лет. — Там тише.
Она пошла впереди, не оборачиваясь, мимо Казанской, через левый придел, к низкой боковой двери в ризницу. Он шёл следом, сжимая в руке крест, слышал, как на крыльце Михалыч кашляет и чиркает спичкой, и знал, что тот просидит там ещё минут сорок, пока батюшка не выйдет и не скажет, что можно запирать. За все эти годы Михалыч ни разу не спросил, о чём можно исповедоваться сорок минут человеку, у которого грехов отродясь не было.
Началось это одиннадцать лет назад, в начале весны, через полгода после того, как он похоронил матушку Ольгу. Она сгорела за четыре месяца от той болезни, которую в городе до сих пор не называют вслух. Он сам читал над ней отходную, сам обмывал её вместе с её сестрой, сам потом стоял над могилой, и ему казалось, что стоит не он, а кто-то другой в его рясе, с его бородой, а сам он лежит там, в сырой осенней земле, рядом с ней. Вдовому священнику канон не позволяет жениться второй раз. Он знал это с семинарии —
Новые друзья