кто обещает, тот врёт. Хотеть — это ещё не грех. Грех в том, что ты обманула человека, который тебе верит. Помнить будешь, тянуть будет. А ты не ходи. — Он помолчал и добавил тише: — Мужу нести это не спеши. Скажешь, чтобы самой стало легче, — переложишь груз на него, на детей, на сестру. Неси сама. Это и будет твоя епитимья.
Он накрыл её склонённую голову епитрахилью и прочёл разрешительную молитву. Она поцеловала крест и Евангелие и пошла к выходу, не оглядываясь, всё так же прижимая к себе сумку. На пороге остановилась: площадь была залита солнцем, голуби прилетели и бродили у ступеней, пахло тёплым асфальтом, свежим хлебом. Марина глубоко вздохнула, первый раз за полгода до самого дна, и ей стало легче — не легко, а именно легче, как бывает, когда тяжёлую сумку перекладываешь наконец из одной онемевшей руки в другую.
Вечером, отслужив вечерню и заперев храм, отец Андрей долго сидел в своём доме за оградой, где одиннадцать лет назад умерла матушка Ольга. Вдовому священнику, которому канон запрещает второй брак, полагалось бы жить здесь одними молитвами. Думал он не о Марине, не о бане над рекой, а о той майской субботе, которую помнил слишком хорошо. В ту субботу Галя сказала ему после вечерни, не глядя, одними губами: Николай уезжает на рыбалку, Маринка к Катьке, а она посидит с внуками до девяти и придёт. Он ждал её у тёмного окна до полуночи, как мальчишка. Она не пришла, не позвонила, а на другой день не подошла на литургии к причастию и потом две недели прятала от него глаза. А вернулась уже другой, жадной и злой, словно наказывала кого-то, и он так и не решился спросить кого.
А сегодня, когда дочь стояла перед ним под Николаем Угодником и рассказывала про щеколду, которую не закрыла, он держал крест той самой рукой, что за десять минут до её прихода расстёгивала в левом приделе кофту её матери. Марина прошла мимо матери в дверях и ничего не поняла. Он сидел в темноте, не зажигая лампы, и думал, что в ту субботу Галя тоже была одна, без Николая и без него. По лицу он давно научился узнавать, когда человек приходит с тайной. Только по её лицу никогда ничего не мог прочесть.
Через месяц, в такой же тихий полдень, когда площадь опустела и в хлебном перевернули табличку, дверь храма скрипнула. Отец Андрей, ссыпавший огарки в ту же жестяную коробку, обернулся и увидел Павла Сомова. Павел стоял у порога в рабочей куртке, большой, широкоплечий, неловкий, какими бывают сильные мужчины там, где их сила ни к чему. Кепку он мял в руках, перекручивая её так, словно выжимал, и стоял, чуть подавшись назад, точно так, как месяц назад стояла здесь его жена. От этого сходства у священника кольнуло под сердцем. За все эти годы Павел ни разу не приходил сюда сам, без жены, не на Пасху и не на крестины.
— Павел? — сказал он и почувствовал, как внутри холодеет. — Что-то случилось? Дома всё хорошо?
— Дома всё хорошо, батюшка, — ответил тот, глядя себе под ноги. — Марина здорова, дети здоровы. Тут другое… — Он ещё раз перекрутил кепку, шагнул ближе к правому приделу и сам, не дожидаясь, встал напротив аналоя, туда, где на старые плиты ложилась узкая полоска солнца. — Батюшка, мне надо исповедаться. Сейчас, пока никого нет. Можно?
Отец Андрей молча надел епитрахиль, поцеловал крест и встал напротив. Павел долго молчал, а потом начал совсем не
Не моя вина...