а она всё как в воду опущенная, Пашке в глаза не смотрит. Чего она тебе наговорила?
— Галя, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты знаешь, что я не скажу.
— Тайна исповеди, — протянула она с той же усмешкой. — Ой, батюшка. Тайна. Да у тебя самого тайн, как у кошки блох, а туда же… Ладно, не говори, больно надо. Иди сюда. Иди, говорю, я соскучилась, неделю тебя не видела, только в окошко в храме. Иди, сними с себя эту свою занавеску, мне на неё смотреть тошно.
Он подошёл. Она взяла его за руку и потянула к себе, он сел рядом — всё было так, как пятьсот суббот подряд: тот же диван, тот же нафталин, тот же крючок на двери. Он смотрел на неё и думал, что неделю назад, вот здесь, через стену, её зять стоял у аналоя и рассказывал, как она сидела с ним на кухне, когда дети уснули, как они пили, чтоб Олегу икалось, и что было потом. А он, священник, не имеет права ни сказать ей это, ни даже показать, что знает. Должен сидеть рядом и гладить её руку, как гладил всегда. Она заметила, что он медлит, и прищурилась.
— Да что с тобой такое? Брезгуешь, что ли? Постарела я, да? Скажи уж прямо, я не обижусь. Мне все мужики прямо говорят, кто глазами, кто как.
— Не говори глупостей, — сказал он хрипло и вдруг, сам от себя не ожидая, взял её за затылок, поцеловал так грубо, что она охнула, стукнувшись головой о спинку дивана. Потом засмеялась ему в рот, низко, довольно, и прошептала, не отрываясь: — Ох ты… Вот это другое дело. А я уж думала, совсем ты у меня святой стал.
Она расстегнула на нём подрясник сверху донизу, сорок мелких пуговиц, быстро, ловко, как застёгивала когда-то пальто дочкам, потом внукам, стянула с плеч. Он остался в рубахе и брюках, худой, жилистый, с седой порослью на груди. Она провела по этой груди ладонью вниз, до ремня, расстегнула ремень, сунула руку ему в брюки и сжала член, уже твёрдый, горячий, так, что он втянул воздух сквозь зубы.
— Стоит, — сказала она с удовлетворением, глядя ему в глаза. — А говоришь, устал. Хуй-то у тебя, батюшка, не святой. Хуй у тебя грешный, правильный, мужицкий.
Она встала, расстегнула кофту, ту самую, с перламутровыми пуговицами, в которой ходила в храм, бросила её на сундук поверх платка. Стянула через голову комбинацию, расстегнула за спиной лифчик, и тяжёлые груди с тёмными широкими сосками легли ей в ладони, словно она сама их ему подносила. Она не прикрылась, не втянула живот, а встала перед ним, расставив ноги, одним движением стянула юбку вместе с колготками и трусами и осталась голой, в одних туфлях. Запах её кожи — тёплый, с «Красной Москвой» и потом — ударил ему в лицо раньше, чем она подняла подбородок. В этом движении было что-то вызывающее, жадное: она стояла не перед ним, а перед всеми, кто когда-либо смотрел на неё как на мебель, и заставляла смотреть иначе.
— Ну? — сказала она тихо, почти насмешливо. — Смотри. Пятьдесят восемь. И всё равно хочешь. Правда?
— Правда, — сказал он. Голос у него сел, и от этой правды стало ещё хуже.
Она опустилась перед ним на колени, на вытертый коврик, стащила с него брюки до щиколоток, провела языком по головке, глядя ему в глаза, как глядела всегда, когда хотела подразнить. Только потом взяла в рот — сразу глубоко, мокро, по-хозяйски, как
Знакомство по Инету