— Я жену люблю, батюшка, — сказал он глухо. — Вы не подумайте. Маринку я люблю, пятнадцать лет уже, ни разу не пожалел, она у меня золото, вы же её знаете. Мы хорошо живём. Я счастлив, честное слово. Вот потому мне и… — Он замолчал, снова перекрутил кепку, долго шевелил губами, как человек, который много раз проговаривал слова про себя, а теперь не может их найти, и наконец выдохнул разом, хрипло, словно прыгнул в ледяную воду:
— В мае, в ту субботу, когда Марина к Катьке на юбилей ездила, к Олегу этому… Тесть на рыбалку уехал, мы с тёщей вдвоём остались, детей уложили. Олега оба не перевариваем, сели выпить, чтоб ему икалось… И я изменил жене, батюшка. С её мамой. С Галиной Петровной.
Отец Андрей, впервые за двадцать лет служения, не нашёл, что сказать. Та майская суббота, когда он до полуночи простоял у тёмного окна, вдруг встала перед ним целиком: он понял, где и с кем была в ту ночь Галя. Он стоял, не в силах поднять руку с крестом, и смотрел на ту же полоску полуденного солнца на полу, где месяц назад стояла её дочь.
Павел ждал. Он смотрел не на священника, а на крест в его руке; кепка в пальцах уже не крутилась, просто мялась. В храме было так тихо, что слышно было, как на колокольне возятся голуби. Отец Андрей поднял крест — и рука остановилась на полпути. Он знал слова. Он произносил их двадцать лет над пьяницами, над ворами, над бабами, которые били детей, над собой — никогда. А над этим человеком, который только что назвал имя его Гали, произнести их сейчас значило солгать Богу, Павлу и той тайне, которую он сам же нарушал каждым субботним крючком на двери ризницы.
— Бог… — начал он и осёкся.
Павел поднял глаза. В них не было ни злости, ни просьбы — только ожидание, тяжёлое, простое, как ожидание приговора. Этот человек пришёл не за речью и не за советом, а за тем единственным, что священник обязан дать.
Он стоял молча. Слова были на языке, а рука не поднималась. Он искал причину, которую можно было бы назвать благочестивой. В пустом храме, без службы, такая исповедь не по чину — пусть придёт в субботу, как все. Грех ещё свеж, покаяние надо испытать — пусть придёт через неделю. Можно отослать к другому духовнику, раз сам не беспристрастен. Каждая причина звучала правильно. Каждая позволяла не произносить разрешительных слов над человеком, который в ту майскую ночь был с его Галей. Отец Андрей уже открыл рот, чтобы сказать «приходи в субботу», и услышал, что это скажет не духовник, а мужик, простоявший до полуночи у тёмного окна. Он закрыл рот. Молчал дольше, чем когда-либо на исповеди, а Павел ждал, не двигаясь.
Потом отец Андрей всё-таки возложил епитрахиль на голову Павла и прочёл разрешительную молитву до конца, только голос сел на последних словах. Павел поцеловал крест и Евангелие, кивнул коротко, по-рабочему, надел кепку и вышел. Дверь за ним тяжело, протяжно скрипнула, как месяц назад за Мариной. Отец Андрей остался один на полоске солнца — с опущенной рукой и с исповедью, которую отпустил и которую отныне всё равно носил вместе со своей.
*****
Одиннадцать лет подряд, каждую субботу, Галина Петровна Лаптева уходила из Покровского храма последней: после того как гасли паникадила, староста пересчитывала выручку за свечи, а сторож Михалыч, позвякивая ключами, выносил на крыльцо мусор и садился курить на нижнюю ступеньку. Никто в приходе
ПАРОДИИ