знал, как знают о смерти, не веря, что это когда-нибудь будет про тебя. Оказалось, что про него: жить ему теперь одному до конца, в доме за оградой, с её халатом на крючке в ванной, который он так и не смог снять.
Галина пришла тогда на исповедь в середине Великого поста, в будний вечер, когда в храме никого не было, и плакала — первый и последний раз на его памяти. Рассказывала, что муж её не видит. Что они с Николаем давно живут, как соседи по коммуналке: он уходит на работу, приходит с работы, ест, смотрит телевизор, по субботам уезжает на рыбалку, а в воскресенье привозит кулёк плотвы, которую ей же и чистить. Что она не помнит, когда он в последний раз до неё дотрагивался, не в постели даже, а просто так, рукой по плечу. Что ей сорок семь, а она чувствует себя мебелью, старым сервантом, который жалко выбросить и некуда деть. Он слушал, и сквозь его собственную пустоту поднималось что-то, чему он не хотел давать имени. Договорив, она наклонилась поцеловать крест, потом его руку — и не отпустила эту руку, а прижала к мокрой щеке, держала так, глядя на него снизу. Он не отнял.
В ризнице, куда он увёл её тогда, чтобы дать воды и успокоить, она поцеловала его в губы. Он ответил. Всё случилось быстро, неловко, почти молча, на старом диване, где он отдыхал между службами. Потом они долго сидели рядом, не глядя друг на друга, и она сказала: «Я в субботу приду. Исповедоваться», — в первый раз это слово прозвучало между ними с той усмешкой, с которой звучало потом всегда. Он мог прекратить это в следующую же субботу, в ту, что за ней, в любую из пятисот суббот, что прошли с тех пор. Не прекратил. Каждый раз объяснял себе, что это не блуд, а жалость, что он единственный, кто видит в ней женщину, что Бог, отнявший у него Ольгу, знает, каково ему, и простит. Ни разу он не исповедовал этот грех ни благочинному, ни своему духовнику. Это было самое страшное из всего, что он с собой сделал: человек, который двадцать лет отпускал чужие грехи, одиннадцать лет носил свой нераскаянным, как носят в кармане камень, привыкнув к тяжести настолько, что перестают её замечать.
В ризнице пахло нафталином, воском, старым деревом. На вешалках вдоль стены висели облачения — золотые, зелёные, пасхальные красные, — а в углу стоял тот самый диван, продавленный, с вытертыми подлокотниками, который он не раз собирался выбросить. Галина заперла дверь на крючок привычным движением, не глядя, развязала платок, сложила вчетверо и положила на сундук с облачениями. Вынула из волос шпильки, и тяжёлые, крашенные в каштан волосы с седыми корнями упали ей на плечи. Вместе с платком она сняла с себя Галину Петровну, строгую прихожанку с поджатыми губами. Осталась Галя — полная, усталая, насмешливая женщина пятидесяти восьми лет. Она села на диван, вытянула ноги в тёмных колготках и сказала, разглядывая его с прищуром:
— Ты чего такой? Весь вечер, как на поминках. Я думала, ты кадило уронишь. Масло мне вон на бровь пролил.
— Устал, — сказал он, снимая епитрахиль и вешая её на крючок у двери. — Неделя тяжёлая.
— У тебя каждая неделя тяжёлая, — усмехнулась она. — Всех жалеешь, всех слушаешь. А меня кто пожалеет? — Она помолчала и спросила как бы между прочим, разглядывая свои ногти: — Маринка-то моя к тебе тогда, в обед, зачем приходила? Я ж видела. Месяц прошёл,
Босоногие